Храм Василия Блаженного в г. Волгодонске
Православие Волгодонска
В начало Задать вопрос священнику Библиотека Церковь и общество Архив
Храм Божий - Небесный островок на грешной земле



ИСТОРИЯ ХРАМА
СОБЫТИЯ ПРИХОДА
ДЕТСКАЯ ВОСКРЕСНАЯ ШКОЛА
РАСПИСАНИЕ БОГОСЛУЖЕНИЙ
Rambler's Top100
Рейтинг@Mail.ru
Ефимоны стояния
Ефимоны стояния
Я еду к ефимонам с Горкиным. Отец задержался дома, и Горкин будет за старосту. Ключи от свечного ящика у него в кармане, и он все позванивает ими: должно быть, ему приятно. Это первое мое стояние, и оттого мне немножко страшно. То были службы, а теперь уж пойдут стояния. Горкин молчит и все тяжело издыхает, от грехов должно быть. Но какие же у него грехи? Он ведь совсем святой - старенький и сухой, как и все святые. И еще плотник, а из плотников много самых больших святых: и Сергий Преподобный был плотником, и святой Иосиф. Это самое святое дело.
- Горкин, - спрашиваю его, - а почему стояния?
- Стоять надо, - говорит он, поокивая мягко, как и все владимирцы. - Потому, как на Страшном Суду стоишь. И бойся! Потому - их-фимоны.
Их-фимоны... А у нас называют - ефимоны, а Марьюшка-кухарка говорит даже "филимоны", совсем смешно, будто выходит филин и лимоны. Но это грешно так думать. Я спрашиваю у Горкина, а почему же филимоны, Марьюшка говорит?
- Один грех с тобой. Ну, какие тебе филимоны... Их-фимоны! Господне слово от древних век. Стояние - покаяние со слезьми. Ско-рбе-ние... Стой и шопчи: Боже, очисти мя, грешного! Господь тебя и очистит. И в землю кланяйся. Потому их-фимоны!..
Таинственные слова, священные. Что-то в них... Бог будто? Нравится мне и "яко кадило пред Тобою", и "непщевати вины о гресех", - это я выучил в молитвах. И еще - "жертва вечерняя", будто мы ужинаем в церкви, и с нами Бог. И еще - радостные слова: "чаю воскресения мертвых!" Недавно я думал, что это там дают мертвым по воскресеньям чаю, и с булочками, как нам. Вот глупый! И еще нравится новое слово "целому-дрие" - будто звон слышится? Другие это слова, не наши; Божьи это слова.
Их-фимоны, стояние... как будто та жизнь подходит, небесная, где уже не мы, а души. Там - прабабушка Устинья, которая сорок лет не вкушала мяса и день и ночь молилась с кожаным ремешком по священной книге. Там и удивительные Мартын-плотник и маляр Прокофий, которого хоронили на Крещенье в такой мороз, что он не оттает до самого Страшного Суда. И умерший недавно от скарлатины Васька, который на Рождестве Христа славил, и кривой сапожник Зола, певший стишок про Ирода, - много- много. И все мы туда приставимся, даже во всякий час! Потому и стояние, и ефимоны, и благовест печальный - пом-ни - по-мни...
И кругом уже все - такое. Серое небо, скучное. Оно стало как будто ниже, и все притихло: и дома стали ниже и притихли, и люди загрустили, идут, наклонивши голову, все в грехах. Даже веселый снег, вчера еще так хрустевший, вдруг почернел и мякнет, стал как толченые орехи, халва-халвой, - совсем его развезло на площади. Будто и снег стал грешный. По-другому каркают вороны, словно их что-то душит. Грехи душат? Вон, на березе за забором, так изгибает шею, будто гусак клюется.
- Горкин, а вороны приставятся на Страшном Суде?
Он говорит - это неизвестно. А как же на картинке, где Страшный Суд?.. Там и звери, и птицы, и крокодилы, и разные киты-рыбы несут в зубах голых человеков, а Господь сидит у золотых весов, со всеми ангелами, и зеленые злые духи с вилами держат записи всех грехов. Эта картинка висит у Горкина на стене с иконками.
- Пожалуй, что и вся тварь воскреснет... - задумчиво говорит Горкин. - А за что же судить! Она - тварь неразумная, с нее взятки гладки. А ты не думай про глупости, не такое время, не помышляй.
Не такое время, я это чувствую. Надо скорбеть и не помышлять. И вдруг - воздушные разноцветные шары! У Митриева трактира мотается с шарами парень, должно быть, пьяный, а белые половые его пихают. Он рвется в трактир с шарами, шары болтаются и трещат, а он ругается нехорошими словами, что надо чайку попить.
- Хозяин выгнал за безобразие! - говорит Горкину половой. - Дни строгие, а он с масленой все прощается, шарашник. Гости обижаются, все черным словом...
- За шары подавай..! - кричит парень ужасными словами.
- Извощики спичкой ему прожгли. Не ходи безо времени, у нас строго.
Подходит знакомый будочник и куда-то уводит парня.
- Сажай его "под шары", Бочкин! Будут ему шары... - кричат половые вслед.
- Пойдем-уж.. грехи с этим народом! - вздыхает Горкин, таща меня. - А хорошо, стро-го стало... блюдет наш Митрич. У него теперь и сахарку не подадут к парочке, а все с изюмчиком. И очень всем ндравится порядок. И машину на перву неделю запирает, и лампадки везде горят, афонское масло жгет, от Пантелеймона. Так блюде-от..!
И мне нравится, что блюдет.
Ефимоны стояния
Мясные на площади закрыты. И Коровкин закрыл колбасную. Только рыбная Горностаева открыта, но никого народу. Стоят короба снетка, свесила хвост отмякшая сизая белуга, икра в окоренке красная, с воткнутою лопаточкой, коробочки с копчушкой. Но никто ничего не покупает, до субботы. От закусочных пахнет грибными щами, поджаренной картошкой с луком; в каменных противнях кисель гороховый, можно ломтями резать. С санных полков спускают пузатые бочки с подсолнечным и черным маслом, хлюпают-бултыхают жестянки-маслососы - пошла работа! Стелется вязкий дух - теплым печеным хлебом. Хочется теплой корочки, но грех и думать.
- Постой-ка, - приостанавливается Горкин на площади, - никак уж Базыкин гроб Жирнову-покойнику сготовил, народ-то смотрит? Пойдем поглядим, на мертвые дроги сейчас вздымать будут. Обязательно ему...
Мы идем к гробовой и посудной лавке Базыкина. Я не люблю ее: всегда посередке гроб, и румяненький старичок Базыкин обивает его серебряным глазетом или лиловым плисом с белой крахмальной выпушкой из синевато-белого коленкора, шуршащего, как стружки. Она мне напоминает чем-то кружевную оборочку на кондитерских пирогах - неприятно смотреть и страшно. Я не хочу идти, но Горкин тянет.
В накопившейся с крыши луже стоит черная гробовая колесница, какая-то пустая, голая, запряженная черными, похоронными конями. Это не просто лошади, как у нас: это особенные кони, страшно худые и долгоногие, с голодными желтыми зубами и тонкой шеей, словно ненастоящие. Кажется мне - постукивают в них кости.
- Жирнову, что ли? - спрашивает у народа Горкин.
- Ему-покойнику. От удара в банях помер, а вот уж и "дом" сготовили!
Четверо оборванцев ставят на колесницу огромный гроб, "жирновский". Снизу он - как колода, темный, на искрасна-золоченых пятках, жирно сияет лаком, даже пахнет. На округлых его боках, между золочеными скобами, набиты херувимы из позлащенной жести, с раздутыми щеками в лаке, с уснувшими круглыми глазами. Крылья у них разрезаны, и гнутся, и цепляют. Я смотрю на выпушку обивки, на шуршащие трубочки из коленкора, боюсь заглянуть вовнутрь... Вкладывают шумящую перинку - через реденький коленкор сквозится сено - жесткую мертвую подушку, поднимают подбитую атласом крышку и глухо хлопают в пустоту. Розовенький Базыкин суетится, подгибает крыло у херувима, накрывает суконцем, подтыкает, садится с краю и кричит Горкину:
- Гробок-то! Сам когда-а еще у меня дубок пометил, Царство ему Небесное, а нам поминки!.. Ну, с Господом.
В глазах у меня остаются херувимы с раздутыми щеками, бледные трубочки оборки... и стук пустоты в ушах. А благовест призывает - по-мни... по-мни...
- В Писании-то как верно - "человек, яко трава"... - говорит сокрушенно Горкин. - Еще утром вчера у нас с гор катался, Василь Василич из уважения сам скатывал, а вот... Рабочие его рассказывали, двои блины вчера ел да поужинал-заговелся, на щи с головизной приналег, не воздержался... да кулебячки, да кваску кувшинчик... Встал в четыре часа, пошел в бани попариться для поста, Левон его и парил, у нас, в дворянских... А первый пар, знаешь, жесткий, ударяет. Посинел-посинел, пока цирульника привели пиявки ставить, а уж он го-тов. Теперь уж там...
Ефимоны стояния
Кажется мне, что последние дни приходят. Я тихо поднимаюсь по ступеням, и все поднимаются тихо- тихо, словно и они боятся. В ограде покашливают певчие, хлещутся нотами мальчишки. Я вижу толстого Ломшакова, который у нас обедал на Рождестве. Лицо у него стало еще желтее. Он сидит на выступе ограды, нагнув голову в серый шарф.
- Уж постарайся, Сеня, "Помощника"-то, - ласково просит Горкин. - "И прославлю Его, Бог-Отца Моего" поворчи погуще.
- Ладно, поворчу... - хрипит Ломшаков из живота и вынимает подковку с маком. - В больницу велят ложиться, душит... Октаву теперь Батырину отдали, он уж поведет орган-то, на "Господи Сил, помилуй нас". А на "душе моя" я трону, не беспокойся. А в Благовещенье на кулебячку не забудь позвать, напомни старосте... - хрипит Ломшаков, заглатывая подковку с маком. - С прошлого года вашу кулебячку помню.
- Привел бы Господь дожить, а кулебячка будет. А дишканта не подгадят? Скажи, на грешники по пятаку дам.
- А за виски?.. Ангелами воспрянут.
В храме как-то особенно пустынно, тихо. Свечи с паникадил убрали, сняли с икон венки и ленты: к Пacxe все будет новое. Убрали и сукно с приступков, и коврики с амвона. Канун и аналои одеты в черное.
И ризы на престоле - великопостные, черное с серебром. И на великом Распятии, до "адамовой головы", - серебряная лента с черным. Темно по углам и в сводах, редкие свечки теплятся. Старый дьячок читает пустынно-глухо, как в полусне. Стоят, преклонивши головы, вздыхают. Вижу я нашего плотника Захара, птичника Солодовкина, мясника Лощенова, Митриева - трактирщика, который блюдет, и многих, кого я знаю. И все преклонили голову, и все вздыхают. Слышится вздох и шепот - "о, Господи...". Захар стоит на коленях и беспрестанно кладет поклоны, стукается лбом в пол. Все в самом затрапезном, темном. Даже барышни не хихикают, и мальчишки стоят у амвона смирно, их не гоняют богаделки. Зачем уж теперь гонять, когда последние дни подходят! Горкин за свечным ящиком, а меня поставил к аналою и велел строго слушать. Батюшка пришел на середину церкви к аналою, тоже преклонив голову. Певчие начали чуть слышно, скорбно, словно душа вздыхает, -
По-мо-щник и по-кро-ви-тель
Бысть мне во спасе-ние...
Сей мо-ой Бо-ог...
И начались ефимоны, стояние.
Я слушаю страшные слова: "Увы, окаянная моя душе", "конец приближается", "скверная моя, окаянная моя... душе-блудница... во тьме остави мя, окаянного!.."
Помилуй мя. Бо-же... поми-луй мя!..
Я слышу, как у батюшки в животе урчит, думаю о блинах, о головизне, о Жирнове. Может сейчас умереть и батюшка, как Жирнов, и я могу умереть, а Базыкин будет готовить гроб. "Боже, очисти мя, грешного!" Вспоминаю, что у меня мокнет горох в чашке, размок, пожалуй... что на ужин будет пареный кочан капусты с луковой кашей и грибами, как всегда в Чистый понедельник, а у Муравлятникова горячие баранки... "Боже, очисти мя, грешного!" Смотрю на диакона, на левом крылосе. Он сегодня не служит почему-то, стоит в рясе, с дьячками, и огромный его живот, кажется, еще раздулся. Я смотрю на его живот и думаю, сколько он съел блинов и какой для него гроб надо, когда помрет, побольше, чем для Жирнова даже. Пугаюсь, что так грешу-помыш- ляю, - и падаю на колени, в страхе.
Душе мо-я... дy-ше-е мо-я-ааа,
Возстани, что спи-иши,
Ко-нец при-бли-жа...аа-ется...
Господи, приближается... Мне делается страшно. И всем страшно. Скорбно вздыхает батюшка, диакон опускается на колени, прикладывает к груди руку и стоит так, склонившись. Оглядываюсь - и вижу отца. Он стоит у Распятия. И мне уже не страшно: он здесь, со мной. И вдруг ужасная мысль: умрет и он!.. Все должны умереть, умрет и он. И все наши умрут, и Василь Василич, и милый Горкин, и никакой жизни уже не будет. А на том свете?.. "Господи, сделай так, чтобы мы все умерли здесь сразу, а там воскресли!" - молюсь я в пол и слышу, как от батюшки пахнет редькой. И сразу мысли мои - в другом. Думаю о грибном рынке, куда я поеду завтра, о наших горах в Зоологическом, которые, пожалуй, теперь растают, о чае с горячими баранками... На ухо шепчет Горкин: "Батырин поведет, слушай... "Господи Сил""... И я слушаю, как знаминитый теперь Батырин ведет октавой -
Го-споди Си...ил,
Поми-луй на-а...а...ас!
На душе легче. Ефимоны кончаются. Выходит на амвон батюшка, долго стоит и слушает, как дьячок читает и читает. И вот начинает воздыхающим голосом:
Господи и Владыко живота моего...
Все падают трижды на колени и потом замирают, шепчут. Шепчу и я - ровно двенадцать раз: "Боже, очисти мя, грешного"... И опять падают. Кто-то сзади треплет меня по щеке. Я знаю кто. Прижимаюсь спиной, и мне ничего не страшно.
Все уже разошлись, в храме совсем темно. Горкин считает деньги. Отец уехал на панихиду по Жирнову, наши все в Вознесенском монастыре, и я дожидаюсь Горкина, сижу на стульчике. От воскового огарочка на ящике, где стоят в стопочках медяки, прыгает по своду и по стене огромная тень от Горкина. Я долго слежу за тенью. И в храме тени неслышно ходят. У Распятия теплится синяя лампада, грустная. "Он воскреснет! И все воскреснут!" - думается во мне, и горячие струйки бегут из души к глазам. - Непременно воскреснут! А это... только на время страшно..."
Ефимоны стояния
Дремлет моя душа, устала...
- Крестись, и пойдем... - пугает меня Горкин, и голос его отдается из алтаря. - Устал? А завтра опять стояние. Ладно, я тебе грешничка куплю.
Уже совсем темно, но фонари еще не горят - так, мутновато в небе. Мокрый снежок идет. Мы переходим площадь. С пекарен гуще доносит хлебом - к теплу пойдет. В лубяные сани валят ковриги с грохотом: только хлебушком и живи теперь. И мне хочется хлебушка. И Горкину тоже хочется, но у него уж такой зарок: на говенье одни сухарики. К лавке Базыкина и смотреть боюсь, только уголочком глаза: там яркий свет, "молнию" зажгли, должно быть. Еще кому-то..? Да нет, не надо...
- Глянь-ко, опять мотается! - весело говорит Горкин. - Он самый, у бассейны-то!..
У сизой бассейной башни, на середине площади, стоит давешний парень и мочит под краном голову. Мужик держит его шары.
- Никак все с шарами не развяжется!.. - смеются люди.
- Это я-та не развяжусь?! - встряхиваясь, кричит парень и хватает свои шары. - Я-та?.. этого дерь- ма-та?! На!..
Треснуло - и метнулась связка, потонула в темневшем небе. Так все и ахнули.
- Вот и развязался! Завтра грыбами заторгую... а теперь чай к Митреву пойдем пить.., шабаш!..
- Вот и очистился... ай да парень! - смеется Горкин. - Все грехи на небо полетели.
И я думаю, что парень - молодчина. Грызу еще теплый грешник, поджаристый, глотаю с дымком весенний воздух, - первый весенний вечер. Кружатся в небе галки, стукают с крыш сосульки, булькает в водостоках звонче...
Нет, не галки это, - говорит, прислушиваясь, Горкин, - грачи летят. По гомону их знаю... самые грачи, грачики. Не ростепель, а весна. Теперь по-шла!..
У Муравлятникова пылают печи. В проволочное окошко видно, как вываливают на белый широкий стол поджаристые баранки из корзины, из печи только.
Мальчишки длинными иглами с мочальными хвостами ловко подхватывают их в вязочки.
- Эй, Мураша... давай-ко ты нам с ним горячих вязочку... с пылу, с жару, на грош пару!
Сам Муравлятников, борода в лопату, приподнимает сетку и подает мне первую вязочку горячих.
- С Великим постом, кушайте, сударь, на здоровьице... самое наше постное угощенье - бараночки-с.
Я радостно прижимаю горячую вязочку к груди, у шеи. Пышет печеным жаром, баранками, мочалой теплой. Прикладываю щеки - жжется. Хрустят, горячие. А завтра будет чудесный день! И потом, и еще потом, много-много - и все чудесные.
Шмелев И.С.
Лето Господне