Храм Василия Блаженного в г. Волгодонске
Православие Волгодонска
В начало Задать вопрос священнику Библиотека Церковь и общество Архив
Храм Божий - Небесный островок на грешной земле



ИСТОРИЯ ХРАМА
СОБЫТИЯ ПРИХОДА
ДЕТСКАЯ ВОСКРЕСНАЯ ШКОЛА
РАСПИСАНИЕ БОГОСЛУЖЕНИЙ
Rambler's Top100
Рейтинг@Mail.ru
ПЕТРОВКАМИ

Апостолы Петр и Павел
"Петровки" - пост легкий, летний. Горкин называет - "апостольский", "петро-пав-лов". Потому и постимся, из уважения.
- Как так, не понимаешь? Самые первые апостолы Петра-то-Павел - за Христа мученицкий конец приняли. А вот. Петра на кресте язычники распяли, а апостолу Павлу главку мечом посекли: не учи людей Христову слову! Апостол-то Петр и говорит им: "Я креста не боюсь, а на него молюсь... только распните меня вниз головой!"
- Почему вниз головой?
- А вот. "Я, говорит, недостоин Христовой мученицкой кончины на Кресте", у язычников так полагается, на кресте распинать, - "я хочу за Него муки принять, вниз меня головой распните". А те и рады, и распяли вниз головой. Потому и постимся, из уважения.
- А апостола Павла... главку ему мечом?.. А почему?
- Ихний царь не велел. Не то, чтобы добрый был, а закон такой, Апостол Павел римский язычник был, покуда не просветился... да какой был-то, самый лютый! Все старался, кого бы казнить за Христово Слово. И пошел он во град Дамаский христиан терзать. И только ему к тому граду подходить - ослепил его страшный свет! И слышит он из того света глас: "Савл, Савл! почто гонишь Меня? Не сможешь ты супротив Меня!" Уж неизвестно, ему, может, и Сам Христос явился в том свете. Он и ослеп со свету того. И постиг истинную веру. Крестился и тут прозрел, святые молились за него. С той поры уж он совсем другой стал и имя свое сменил, стал Павлом. И стал Христа проповедывать. А по пачпорту-то - все будто язычник ихний. А у рымских язычников своих распинать нельзя, а головы мечом посекают. Ему главку и посекли мечом. Вот и постимся Петровками, из уважения.
Петровками у нас не строго. И пора летняя, и не говеем. Горкин только да Марьюшка соблюдают строго, даже селедочки не едят. А Домна Панфе- ровна, банная сторожиха, та и Петровками говеет, к заутреням и вечерням ходит. Горкин тоже говел бы, да летнее время, делов много - подряды, стройки... - ну, Рождественским постом отговеет да Великим постом, два раза обязательно.
На дачу мы не поедем, на Воробьевку, - мамаше нездоровится. Горкин мне пошептал, на приставанья с дачей: "Скоро, может, махонький братец, а то сестрица у те будет, вот и не нанимали дачу".
- Папашенька обещался на то лето в Воронцове дачу нанять, там и ягода всякая, и грибов что... и карасики в прудах, приеду к тебе - карасиков обучу ловить. Да чего нам с тобой на дачу, у нас Москва река под рукой. Выпадет денек потеплей, мы с тобой и закатимся погулять, белье вот повезут полоскать. Харчиков захватим, на травке посидим-закусим, цветочков-желтиков насбираем, свербички пожуем... и рыбки живой прихватим у Дениса, у него всегда в садке держится про запас.
Москва-река
И вот, выдался денек жаркий-жаркий, ни облачка на небе. Вот бы на Москву-реку-то! А сестрица Соня, как на грех, басню задала выучить. Я у ней большую коробку с бисером рассыпал. Заставила меня до единой бисеринки все собрать да еще "Вола и кота" выучить, большущую! Ну, басня-то пустяки, я ее за час выучил отлично. Софочка даже не поверила - "врешь, врешь!" - я ей и ответил без запинки... а она - "врешь, врешь! ты ее раньше, должно быть, знал!" - и опять за свое - "изволь все, до бисеринки!" Хотел половой щеткой, сразу, а она... учительница какая! - "нет, с пылью мне не нужно, а ты мне все по бисеринке соберешь, учись терпению!.." И вдруг...
- Сбирайся, милок, на дачу с тобой едем! - кричит под окном детской Горкин и велит Антипушке запрягать Смолу - Кривая наша чего-то захромала, ноги у ней заплыли, от старости, пожалуй.
Я знаю, что это не "на дачу", а на Москву-реку, полоскать белье. Бисер еще не собран, но Горкин уж отпросил меня. Сонечка говорит: "Ну, уж беги, лентяюшка, бей баклуши". Лето у всех, а меня мучают, все каким-то экзаменом стращают, а до него еще года два, за два-то года все и помереть успеют, Горкин говорит.
Под навесом запрягают старика Смолу. Жалко старика, из уважения только держим. Ноги у него в наплывах, но до Москвы-реки нас дотащит. Все- таки животное существо, жалко татарину под нож отдать, и все-таки заслуженный, сколько всякого матерьяльцу перевозил на стройки, и в Писании сказано - скота миловать. А на Москве-реке теперь живая дача, воздух привольный, легкий, ни грохоту, ни пыли, гуляй-лежи на травке, и огонек можно разложить, бутошники не загрозятся.
Москва-река
Горкин - в майской поддевочке, кричит молодцам выносить белье. Я бегу к Марьюшке. Она говорит: "Будя с тебя, Панкратыч хлеба краюху взял, и луку зеленого, и кваску... какие еще тебе разносолы, Петровки нонче!" - и дает пирожка с морковью, из печи только. Едут с нами горничная Маша, крестница Горкина, и белошвейка Глаша, со двора, такие-то болтушки, женихи только в голове - с ними нам не компания, пусть их свое стрекочут. Сидим с Горкиным впереди, правим - со Смолой умеючи тоже надо. Можно и без пальтишка, теплынь, и Москва-река теперь согрелась, июнь месяц. По улице сапожники - мальчишки в окошко глядят, завидуют. Невеселая жизнь сапожницкая - плотничья наша куда лучше! Как можно... - плотник и купальни ставит, и дачи строит, при живом дереве всегда, на воле, и сравнения никакого нет. А струмент взять: пила, топорик, струбцинка... и рубанки тебе, и фуганки, и шершебель... не сравнять никак. Сапожник на "липке" весь век живет, а плотник - вольная птица: нонче он тут, а завтра под Коломну ушел... и со всяким народом сходишься - как можно! А то старинные хоромы ломать в именьях... чего только ни увидишь, ни услышишь!..
Ехать недалеко. Сворачиваем налево вниз, на Крымок, мимо наших бань, по Крымскому валу, а вон уж и мост синеет, сквозной, железный, а тут и портомойни. Слева, за глухим забором, огромный Мещанский сад: тянет прохладой, травкой, березой, ветлами... воздух-то какой легкий, птички поют, выводят свои коленца: зяблики, щеголки, чижи... фити-фити-фью-у... чулки-чулки-паголенки! Кукушка вот только не кукует. По зорькам и соловьи поют, а кукушка - статья особая. Годов тому двадцать и кукушки тут куковали, а теперь беспокойно, к Воробьевке уж стали подаваться.
- Тут кукушке не удержаться, - говорит Горкин, - нелюдимая она птица, кара-ктерная. У каждой птицы свое обычье. Малиновка вот - самая наша, плотницкая, стук любит и пилу-рубанок... тонкую стружку в гнездышко таскает. И скворец, вовсе дворовый. Дро-озд? Какой дроздок... черный, березовик, не любит шуму. Его слушать - ступай к Нескушному, березы любит.
Нескучный
Чего только не знает Горкин! Человек старинный, заповедный.
Едем высоко, по валу. По обе стороны, внизу, зеленые огороды, конца не видно, направо - наша водокачка, воду дает с Москвы-реки. Ночью тут жу-уть, глухой-то-глухой пустырь.
- Застраивается помаленьку, теперь не особо страшно. А вот кукушки когда водились, тут к ночи и не ходи!
- А что... разде-нут?..
- Это что - разденут... а то душегубы под мостом водились, чего только тут не было! Вон, будка у моста, Васильев-бутошник там живет. Он человек законный, а вот годов двадцать тому Зубарев тут жил-сторожил. Вот и приехали. Погоди ты, про Зубарева... распорядиться надо.
Смола рад: травку увидал, скатывает весело под горку. Портомойщик Денис, ловкий солдат, сбрасывает корзины, стаскивает и Машу с Глашей, а они, непутевые, визжат - известно, городские, набалованные. Ну, они своим делом займутся, а мы своим. Река - раздолье, вольной водицей пахнет, и рыбкой пахнет, и смолой от лодок, и белым песочком москворецким. Налево - веселая даль, зеленая Нескучный, Воробьевка. Москва- река вся горит на солнце, колко глазам от ряби, защуришься... - и нюхаешь, и дышишь всеми-то струйками: и желтиками, и травкой, и свербикой со щавельком, и мокрыми плотами-смолкой, и бельецом, и согревшимся бережком-песочком, и лодками... - всем раздольем. До того хорошо - не знаешь, что и делать. С Москвой-рекой поздороваться! Сидим на корточках с Горкиным, мочим голову.
- Кормилица наша, Москва-река... - говорит Горкин ласково, зачерпывая пригоршней, - всю-то исплавали с папашенькой. И под Звенигородом, и под Можайском... самая сторона лесная, медведи попадаются. И до Коломны спускались. И плоты с барками гоняли - сводили рощи, и сколько разов тонули... всего видано. Подрастешь вот - погоним с тобой плоты...
Дышит будто Москва-река, качаются наши лодочки - "Стрела", "Ласточка", "Юла", "Рыбка"... - поплескивает об них, бабы белье полощут. Светится под водой, будто серебрецо, - раковинка-речнушка. Говорят, живая к берегу не подходит, а как отживет - обязательно ее выплеснет. Живет на самой на глыби где-то.
- Про это хорошо Денис знает. Ну-ка, Денис, скажи.
- Я мырять хорошо умею, - говорит Денис, присаживаясь с нами; смолой от него пахнет и водочкой, а лицо у него коричневое, как кожа, и все-таки он такой красивый, быстрые у него глаза, мне нравится. - В самую глыбь мырял. Речну-шек энтих... и все-то ды-шут! Так вот - а-а-а-а... крышечки подымают. И раки по ним ходят, уса-тые... будто мужья у них. И рыбка, понятно, всякая. А я утопленницу искал... портнишечка с Бабьего городка купалась, там вон... насупротив Хамовников, вон пожарная каланча где... глыбко тама, дна не достать. Мыр- нул... - и ви-жу... зеленым-зеленый свет! И лежит, стало-ть, на зеленом на песочке белое тело... ну, белым-то белое-разбелое... как живая, вся в своем образе природном, спит будто. А вкруг ее все речнушки эти дышут... крышечки подымают. Ну, до чего ж хорошо! Будто рады, песни ей будто свои поют, крылышками махают. Обрадовался я ей, как родной сестрице, под плечико ее прихватил, вымахнул... ну, вовсе другая уж, на живом свету, синяя-рассиняя, утоплое тело. Там - все другое, свое. Я реку знаю, там у них свои разговоры. Верно, выплескивает речнушку, как отживет... как мы все равно своих хороним. А они выплескивают.
Серебрится Москва-река, молчит. Что у ней там, на глыби? И что - за кудрявыми Воробьевыми горами? Поехать бы с Горкиным и Денисом на "Стреле" далеко-далеко, в лесную сторону, на самый-то конец Москвы-реки! Все бы узнали, все разговоры ихние, чего никто не знает.
- А еще чего хорошенького скажи.
- Я все на реке, много знаю. Как человеку утопнуть, дня за три еще раки наваливаются. Намедни у нас писарь с перво-градской больницы утоп, так за три дня рака навалилось... на огонек ночью наползли... весь песок черным-черный! Я сот пять насбирал, за пять целкачей в трактир продал, к пиву их подают. Вода свое знает. А речнушки эти... у них своя примета. К холодам - и не понять, куда денутся! Опущусь - где мои речнушки? Ни разъединяй. А вода непогоду чует... мутнеть за неделю еще начнет, и рыба - шабаш, брать бросает, уклейка балует только. Там у них свой порядок.
Рассказывает нам и все на портомойни глядит - за выручкой следит? У него сторожка на берегу, удочки, наметки, верши... - всякая снасть. И рыбка всегда живая" на дне, в садочке живорыбном. Глаша с Машей белье полощут и все хохочут. Ноги у них белые-белые - "чисто молошные", говорит Денис:
- На белой булочке все, балованные. А что, Михайла Панкратыч, с конторщиком-то у Маши не вышло дело?
- А тебе какая забота? Ну, не вышло... пять сот приданого желает.
- Пя-ать со-от?!! А сопляк сам. За меня бы пошла... в шелках бы ее водил, а не то что... пя-ать со-от!..
- Припас шелки-то?..
- Дело это наживное... шелки. На одном раке могу на любое платьице... коль задастся...
- А коли не задастся? На водчонку-то у те задастся...
- Водчонку мы тогда побоку... Поговорили бы, Михал Панкратыч... крестный ей. Летось намекал ей - и пить брошу... ну, рыбку ловить бросить не могу, - все-то меня корит - "шут речной, бродяга..." - это что на реке ночную... карактер мой такой, не могу. А так - остепенюсь, зарок дам... - глядит на меня Денис, ковыряет в песочке палочкой. - Это она выпимши меня видала, пошумел я... А я брошу... поговорите, Михал Панкратыч.
Мне жалко Дениса: смирный он такой стал, виноватый будто. И говорю:
- Поговори, голубчик Горкин!
Горкин не отвечает, бородку потягивает только.
Москва 1884 год
- Как остепенюсь, папашенька мне обещали... к Яузскому мосту взять, там больше лодочек, доходишка от гуляющих больше набежит... поговорили бы, Михал Панкратыч...
- Уж к тридцати тебе скоро, постепенней бы каку приглядел, а не верткую. Маша... хорошая наша, худого не скажу, да набалована она, с ней те трудно будет. И непоседа ты...
- Я потишей буду, Михал Панкратыч... - вздыхает Денис.
- Поговори, Горкин, - прошу его. - Они будут в домике жить, и у них детки разведутся... и мы в гости будем к ним приезжать...
Денис схватывает меня, колет усами щечку.
- Пойдем, покажу тебе, кто у меня живет-то!..
Он входит со мной в Москву-реку, идет в воде по колена. У большого камня, который называется "валун-камень", он останавливается и шепчет:
- Гляди в воду, сейчас отмутится...
Белый песочек видно, и вот - длинные черные прутики шевелятся под камнем... что такое?!
- Не желаешь вылазить... ла-дно.
Он нашаривает под камнем, посадив меня на плечо, и достает огромного рака, черным-то-черного, не видано никогда.
- Это старшой у них, никогда его не беспокою, давно тут проживает. Такая у меня примета: уйдет мой рак - и мне нечего тут жить - ждать... не выходит мне счастья, значит. А покуда гожу, может, и сладится мое дело.
И сажает рака под "валун-камень". Я слышу знакомую песенку, поет Маша тоненьким голоском:

На сере-брянои реке-э,
На злато-ом песо-о-чке-э...
Мы подтягиваем с Денисом:

Долго де-э-вы моло-до-й
Я стерег следо-о-очки-и...

- Эх, - говорит Денис, - следо-чки!..
Выносит меня на портомойку, несет мимо нагнувшейся Маши, схватывает отжатое белье, шлепает жгутом Машу по спине и кричит: "Сле-дочки!" И она шлепает Дениса, а он пригибается со мной и приговаривает: "А ну еще... а ну?.." И Глаша, и другие принимаются хлестать нас. Денис кричит: "Ребенка-то зашибете!.." - и бежит со мной по плотам.
Горкин кричит сердито:
- Чего дурака ломаешь, да еще с дитей?! Время не знаешь?!
А мне и не больно, а весело. Денис просит прощенья и все говорит: "Поговорите ей, Михал Панкратыч... мочи моей нет, душа иссохлась".
Горкин не отвечает. Денис приносит из домика гармонью и начинает играть. Я знаю это - "Не велят Маше за реченьку ходить... не велят Маше молодчика любить..." Хорошо играет, Горкину даже нравится. Маша кричит с плотов в смехе:
- А ну, сыграй любимую-то свою - "Вспомни- вспомни, мой любезный, мою прежнюю любовь"! - и все хохочет.
Москва 1908 год
И Глаша хохочет, и все бабы. Денис кладет гармонью и идет собирать выручку. А мы с Горкиным закусываем хлебцем с зеленым луком.
- Каки мы с тобой сваты, не наше это дело. И не хозяйственный, солдат отлетный... и водчонкой балуется. Человек необстоятельный. Рыболовы - уж известно, непоседливы. Пирожка-то... Не очень я с морковью-то уважаю... Допрежде любил, а как угостил нас с Василь Василичем Зубарев-бутошник, у моста-то жил, с той поры и глядеть не могу, с морковью-то... с души воротит. А вот. Такое было дело, страшное. Это как раз бой тут шел, душегубы под мостом водились, мост тогда деревянный был. Да долго рассказывать, домой скоро собираться надо, бельецо-то вон кончили полоскать, и дело меня ждет. Ну, что ты пристал - скажи да скажи! Ну, у Зубарева чай пили с пирогом... с морковью пирог был... А у него в подполье мертвое тело лежало... богатого огородника, воробьевского, с душегубами теми убил-ограбил. А мы, не знамши-то ничего, над ним пировали... как раз в именины его, Зубарева-то... Алексея Божия Человека, в марте месяце... чуть не силом затащил к себе, возили ледок у нас тут еще, помню, морозик был. Ну, и закусывали пирожком, с морковью... с кровью будто, вышло-то так. Опосле того не ем с морковью. Ну, что ты... неотвязный какой!.. Ну, бы-ло... ну, сыщик Ребров... гроза на воров был!.. - Все дело раскрыл, ух ты, как раскрывал!.. Да все те рассказывать - и дня не хватит. Ну, судили... Домой вот приедем...
Смола отдохнул на травке. Денис взваливает на полок тяжелые корзины с бельем. Подсаживает Машу, шепчет ей что-то на ухо, а она отвертывается к Глаше и все-то хохочет, глупая. Жалко с Москвой- рекой прощаться, со всем раздольем, со всем, что на ней и в ней, и там, далеко, за Воробьевкой, за Можайском... Чего там не видано, не слыхано!
Смола наелся травы, не хочет стронуться, да еще в горку надо. Тянет его Денис, а он ни с места: с ним тоже надо умеючи. Горкин начинает его оглаживать. Денис уходит...
Москва 1908 год
Я вижу, как бродит он по воде, словно чего-то ищет. Маша кричит ему:
- Нас что ж не провожаешь?..
- А вот, годи, провожу!.. - отвечает Денис с реки.
Смола сворачивает на травку и останавливается.
Подходит Денис, кричит Маше: "Вот тебе жених!" - и что-то швыряет ей. Она с визгом валится на белье. Черное что-то падает на дорогу, в пыль... и я вижу большого рака, как он возится по пыли, и слышно даже, как хлопает он "шейкой". Горкин велит Денису заворотить Смолу, сердится.
- Возьми себе поиграть... - говорит мне Денис и завертывает рака в большой лопух. - Ушел мой рак, и мне уходить надо. Возьму расчет, Михал Панкратыч... пойду под Можайск, на барки.
Говорит он не своим голосом, будто он заболел.
- А нас с Машухой не прихватишь? - смеется Глаша. - Как же нам без тебя-то?..
Маша не говорит: сердится будто на Дениса - за рака сердится? А мне так жалко, что рак ушел: не будет теперь Денису счастья.
Денис подпирает полок плечом, и Смола трогает. Я говорю Денису:
- Возьми рака, пусти под "валун-камень"!..
Он берет рака, смотрит на меня как-то непонятно и говорит уже веселей:
- Пустить, а? Ну, ладно... пущу на счастье.
Только мы двое про рака знаем.
- Прощевайте... - говорит он и смотрит, как мы ползем. Маша кричит:
- Не скучай, найду тебе невесту! В подполье у нас живет, корочку жует, хвостиком крутит, все ночки кутит... как раз по тебе!.. - и все хохочет.
- А смеяться над человеком не годится, он и то от запоя пропадает... - говорит ей Горкин, - надо тоже понимать про человека. А дражнить нечего. Погодь, прынца тебе посватаем.
Маша молчит, глядит на Москву-реку, где Денис. А он все глядит, как мы уползаем в горку. Вот уж и "дача" кончилась, гремит по камням полок, едут извозчики. А Денис все стоит и смотрит.
"Лето Господне"
Шмелев И.С.